[indent] ‑ ‑ ОСНОВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ
[indent]       ‑ рост: 180   | цвет глаз: голубые | цвет волос: брюнет

Что о нем рассказать, помимо того, что господин менестрель дьявольски хорош собой? Сложное это дело, и, пожалуй, самым правильным словом будет – скользкий. Подлый, но не злодей, циничный, но не сволочь, но и недобрый вместе с тем, не тот, на кого можно положиться, не посмотрев. Жизнь учит. Учит-учит, а потом и научает такому, быть осторожным, не тратить почем зря свои заботы и эту самую доброту, потому что не окупится дело, не выгорит.
Всегда недоволен тем, как о нем говорят. Говорят плохое – оскорбляется, говорят хорошее – опять морщится, будто господину менестрелю какой-то подлец в утреннюю кашу насрал, а потому, что сам не знает, какой он и каким следует быть.
Потому, понимаете, и маски нужны, чтобы не мучиться с угадыванием перед зеркалом. За что взялся, то Зорен и отбывает; если вызвался быть хорошим мужем Малике, и внимательным отцом их троим детям, то так и будет; назначит кого-то из столичных конкурентов врагом – не успокоится, пока не опозорит; но, как водится у богомерзкого племени лицедеев, все фальшиво. Кажется, тряхни посреди этого действа его как следует, спроси – зачем это все, то не ответит. И не вспомнит, зачем брался, и чего хотел, будто пустой изнутри.

Потому так легко Зорену быть беспринципным, отказываться от своих слов, терять интерес к даже успешной травле, менять стороны, и тасовать как карты свои желания и политические взгляды. Спасибо, профессия позволяет – что с такого взять. Кто-то скажет – продажный, Зорен оскорбится, так как предает он абсолютно бескорыстно, чисто из любви к искусству.
Впрочем, искусство его обычно на вечные темы, приставучие любовные стишки и проникновенные баллады, что пренебрежительно описываются как «ты да я, да мы с тобой», потому что подобное хорошо стареет. Изредка, под заказ и по сходной цене готов воспевать воинские подвиги любого желающего, даже несуществующие. Для души пишет какое-то сатирическое паскудство. Но за писаниной стихов Зорена видят редко, как известно, новые песни сочиняет лишь тот, у кого старые плохие.

Если поискать в ди Валлентайне чего-нибудь хорошего, то придется постараться, потому как по первости и не видно. Как долгожитель, он странным образом привязывается к тем, к кому привязываться бы и не следовало; таких мало, но, если кого-то он назвал своим, то будет держаться до самого конца, и помогать, если потребуется, и даже спасать полезет, наверное. Раньше эта черта была поводом для одних только расстройств – человеки, лошади и собаки имеют свойство заканчиваться за считанные годы. Теперь Зорен попросту старается не сближаться ни с кем, кроме сородичей, благо, с оседлой жизнью это стало не слишком сложно.
Вторая странность, происходящая, вероятно, из первой – нелюбовь к смерти. Стойкая нелюбовь к смерти, военным, оружию и всему подобному, будто он что-то знает такое, о чем эти размахивающие ножичками дураки и не догадываются. Вероятно, всем нам неплохо бы о таком знать, да только Зорен на эту тему болтать не любит.

851-875
Вот время неудачное, так и не будем об этом; он не любит вспоминать ни свою настоящую, при рождении данную фамилию, ни детство со всей его нищетой и неустроенностью. Было и было.
А, главное, не было ничего настоящего, потому как, надевая маску, ее и делаешь своим подлинным лицом.

875-905
По прошествии стольких лет очень сложно сказать, кем именно была ему Елена ди Форриани, всякое из слов, будто мелкая чашка, не может вычерпать смысл, и даже достать до него. Любовница? Пошло. Наставница? Только в чем? Покровительница? Но полудикому тогда еще Заровано, не отмывшему с себя дорожную пыль, ни к чему было какое-либо покровительство.
Это была хищница. Формально старше него всего на полтора десятка лет, на самом деле – мудрее на целую жизнь. Кто-то впустил в сад неназванного зверя загадочной, опасной породы и она шла среди созревших плодов, выбирая, а, выбрав, забрала себе.
Если бы кто спросил, Зорен те годы и назвал бы лучшими, и это было бы не сравнение со всеми прочими, а словно отнятый дом, время, где остаться бы навсегда, но никак. Людской век уходит быстро, не угнаться. Елена старилась у него на глазах, теряла разум, забывала его имя, ушла, наконец.

910-980
Потом, когда закончился траур, закончилась дележка наследства и итог под огромным куском жизни был подведен, Зорен, оставшийся без денег и крыши над головой, начал думать. Из всего, что у него осталось, были только идеи и связи – вещи нематериальные, но перспективные.
Раньше он писал и пел только для Елены, но без нее все это уже не имело смысла. Талант сделался навыком, ремеслом, тем, за что платят, не более. Сначала было противно, потом привык. Или даже привыкать не пришлось, первоначальный капитал людской молвы и известности накапал, пока Зорен пел напротив своего бывшего дома, из которого его выставили наследнички. Вышло неплохо, хотя и цинично. Но ее больше не было, а, если бы она была, то точно сумела бы оценить. Она их всех ненавидела.

Все же нельзя сказать, что сразу все было хорошо. Все было достаточно плохо, чтобы Зорен мог с уверенностью заявить, что он все сделал и добыл сам. И работал, по-настоящему работал, чтобы не остаться голым и босым. Впрочем, это не привнесло в его характер ничего, кроме неуемной гордыни.
Довольно долго его предприятие выглядело как несколько повозок, курсировавших по городам и замкам. Это передвижной балаган оброс агентами, охраной, шлюхами, черт возьми, у них даже был свой священник! Да что священник, у них была собственная почти ручная гиена в клетке! Гиена донашивала старые куртки хозяина и изображала заморского зверя пардуса. Впрочем, Зорен особо гордился своими шлюхами: каждая владела музыкальным инструментом, каждая умела танцевать и каждая представляла собой какую-то часть мира. Но, вне зависимости от цвета кожи, наверное, в чем-то он прав, шлюхи всегда лучше священников.

Когда все стало слишком хорошо, госпожа Малика сказала, хватит. И повозки продали.

980-1025
Сорок лет уже прошло. Страшно сказать – сорок лет! Зато жена довольна, что ее бедовый муж-трубадур почти никуда не таскается, а отбывает номера в столице, при почтенной публике. Госпожа Малика содержит нечто среднее между борделем и кабаре, Зорен делает вид, будто он не при чем, ну он и вправду почти уже не при чем, он музыкант и поэт, и, если куда-то и поедет, то уже не за те деньги, что в молодости.
Неприятно, что в подражание их «Перьям» Беркана обросла похожими сомнительными заведениями, но важно не количество, важно держать марку, даже в эти непростые времена. И сидеть бы этому ди Валлентайну, к аристократии имеющему отношение только этим безобразным «ди», в своем кабаре, не высовывать длинный нос, но, как это часто случается, не удержался. Подробности публике неведомы, но явно неспроста он пропал с глаз, а шлюхи в перьях в этих самых «Перьях» теперь тренькают на цитрах и мяукают без него.
Куда пропал Зорен? Говорят, похитили для какой-то богатой аристократки. Говорят, проломили башку и нашли третьего дня в канаве обглоданного крысами. Говорят, сбежал от жены с молоденькой шлюхой, сбежал от кредиторов или сбежал просто из любви к искусству – дала о себе знать кровь романи, очевидная для каждого, кто воочию видел того ди Валлентайна.

1025
На самом деле понемногу прав каждый, аристократия была как-то замешана, и в канаве точно кого-то нашли, а сбежал Зорен один, безо всяких шлюх, в самом деле, попробуйте-ка побегать с таким обременением.
И не от кредиторов, а от тейвирской разведки, и, возможно, это чистой воды вранье.
А что до крови романи, то нашелся этот самый Зорен прямехонько у них, родимых, и подробности у брата расспрашивайте, а ко мне не приставайте. Не знаю я.

[indent] ‑ ‑ СПОСОБНОСТИ
[indent]       ‑ магия/способность: Ветка Зачарования, проклятия
Не то, чтобы чародей, даже напротив, но что было, то было, бралась его учить бабка, больше не для пользы, а чтобы не набедокурил своим слабеньким талантом. Магией свои занятия Зорен никогда не звал, но имеет скверную привычку что-то вертеть в пальцах, когда скучает, или ждет, или обозлен, потому большинство его инструментов и колец, из тех, которыми он владеет давно, приносят беду, чаще всего что-то ломается - кости или ступенька под ногами, или колесо у повозки, или звено у цепи, что держала тяжелый светильник. Один раз, давно, кто-то даже лишился глаза, когда у ворованной лютни сама собой лопнула струна.

Зорен владеет грамотой, простой и нотной, искусен в пении, хорош в стихосложении, простом и непростом: хошь ямб, хошь гекзаметр, владеет способностью к музыкальным инструментам, ранее в фаворе были струнные, теперь клавишные, а язык имеет столь острый, что им можно нарезать хороший шматок копченой оленины, кроме этого, приспособлен к ведению ряда дел и делишек, связанных с владением кабаре, и не абы какого, а луч-ше-го.

[indent] ‑ ‑ ДОПОЛНИТЕЛЬНО

СЕМЬЯ

Малика Беркнер
Эльфийской крови дама, по виду – строга чрезмерно. У кабаре «Перья» есть владелец и есть управляющий, а госпожа Малика управляет управляющим и владельцем, который также ей приходится и мужем.
Вместе с тем не стоит думать, будто эта матрона карикатурно держит все и вся под каблуком. Так поделилось в их семье – каждый вносит вклад в соответствии со своими талантами, потому и к месту пришелся талант уметь считать и требовать у девочки, однажды приставшей к размалеванному фургону. Странный этот союз и лишенный всякой страсти, все исключительно по расчету, даже дети – как породистые щенки на выданье. Но взаимная выгода и привычка держит вернее страсти, уж поверьте.
Дети:
Иоланта Беркнер, дочь, 52 года
Майнард Беркнер, 40 лет
Гвидо Беркнер, 21 год

[indent]       ‑ связь с вами:

[indent]       ‑ судьба персонажа: в случае беззвестного моего отсутствия с персонажем можете делать все, что угодно